Tags: ukraine
Здесь фотографии заживо сгоревших девушек - http://rus.azattyk.org/a/27950898.html
Я много таких лиц в последнее время в Москве встречал.
Они, как правило, шли в сопровождении парней-соплеменников.
Веселые и жизнерадостные. Одетые в чуть более яркую и броскую одежду, чем принято.
И макияж - чуть-чуть чересчур.
Во всем облике их читалось счастье, от возможности жить в большом европейском городе.
И парни такие же счастливые рядом с ними шли.
Чувствовалось, что они гордятся тем, что на их девушках короткие юбки и яркие колготки
(запомнились розовые и желтые).
Мне это их ликование было понятно.
Когда я учился в РЭА им.Плеханова в начале 90-х мы выбрали старостой добродушного туркмена Бабахана. Он исправно раздавал нам степендию и дарил улыбки. А однажды пришел мрачный.
- ???
- Лечу в Ашхабад. Буду жениться.
Суть проблемы: его младшая сестра захотела замуж. Но традиция запрещает ее выдавать, пока старший брат не женат. Родители девочке решили помочь: звонят сыну в Москву - у тебя свадьба через неделю, невеста - соседская девочка, очень скромная, послушная... ничего, что не помнишь, приедешь - вспомнишь...
Вернулся в Москву он уже с молодой женой. Действительно, скромная.
Смотрели видео со свадьбы.
Три тысячи гостей. Танец живота. Разбрасывание денег.
(Отец Бабахана - какой-то крупный чиновник по газу.)
Смотрю: он всего этого стесняется.
И Бабахан, которого я раньше воспринимал, как доброго туземца, впервые мне показался деликатным продвинутым европейцем.
Думаю, свою скромную жену он довольно быстро приобщил к городской жизни. И тоже стал гордиться тем, что она у него веселая, энергичная, жизнерадостная.
...
Это я к тому, что для меня эти погибшие девушки гораздо ближе каких-нибудь гламурных фиф или православных дур.
Есть в них какая-то в них вдохновлённость свободой.
Я хорошо себе представляю их внутренний мир. Там всё хорошо - просто и красиво. Ничего лишнего.
Вообще, "восточные люди", входя в западную жизнь, дают ей второе дыхание.
Адаптация идёт не без шероховатостей. (Причём, у нас - в основном из-за Северного Кавказа, а не из-за Центральной Азии.)
Но оно того стоит.
Год назад мы с женой купили собаку для своей 10-летней дочери Оливии. Мы пытались отделаться рыбками, которые умерли, и голубым попугайчиком, которого она назвала Скайлер, но она хотела щенка гаванского бишона, и только его. С усердием кандидата на политический пост она начала организовывать свою кампанию: потихоньку заводила друзей с собаками, подсовывала нам убедительную литературу («Марли и я»), демонстрировала особую заботу к попугайчику.
Сегодня 10 лет со дня смерти моего папы, Отто Яковлевича Таблера. На этом снимке ему лет 35, таким я его помню с детства. Вид у него довольный и гордый, видимо, снимается для очередной доски почета или по случаю какого-то праздника. Снимал его явно кто-то из опытных фотографов, потому что у него в те годы еще никакого фотоаппарата не было.
А тут последняя его фотография, которую я сделала в 2002 году в Германии, единственный раз, когда мы с ним поехали, чтобы посетить его племянников, детей его старшей сестры, переселившихся туда в 90-е годы. Он любовался страной, радовался красоте и порядку там, вдруг вспомнил немецкий язык, на котором говорил до 5 класса школы, и даже пел немецкие песни из детства, чего я совершенно не ожидала. Он много раз говорил, что забыл немецкий язык, а уж литературного немецкого, “хохдойч”, он не знал никогда, ведь колонисты екатеринского призыва за годы жизни в России утратили грамматику и говорили на разных старинных диалектах.
Это было прекрасное путешествие, с севера до юга через всю страну, от одной семьи до другой, живущих в довольстве и покое. Я уже и не помню, в каком городе я сделала эту фотографию на его “мыльницу”, по-моему, в Миндене, где живет единственная моя двоюродная сестра. А заключительной точкой была прекрасная Бавария, где мы гуляли в саду перед замком Нойшванштайн,
( Read more...Collapse )Фотохроника ТАСС
Ясли и детские комбинаты, приемники-распределители, детские дома и зоны для малолеток — сотни тысяч советских детей родились и выросли в изоляции. Их рожали в товарных вагонах, связывали и насильно кормили горячей кашей, брили наголо, били за хлебные крошки и сажали в тюрьмы за письма арестованным родственникам.
Зоны матери и ребенка
Грудной младенец в следственном изоляторе, запертый в камере вместе с матерью, или отправленный по этапу в колонию — обычная практика 1920-х – начала 1930-х годов. «При приеме в исправительно-трудовые учреждения женщин, по их желанию, принимаются и их грудные дети», — цитата из Исправительно-трудового кодекса 1924 года, статья 109. «Шурку обезвреживают. <...> С этой целью его выпускают на прогулку только на один час в день и уже не на большой тюремный двор, где растет десятка два деревьев и куда заглядывает солнце, а на узкий темный дворик, предназначенный для одиночек. <...> Должно быть, в целях физического обессиления врага помощник коменданта Ермилов отказался принять Шурке даже принесенное с воли молоко. Для других он передачи принял. Но ведь то были спекулянты и бандиты, люди гораздо менее опасные, чем СР Шура», — писала в злом и ироничном письме наркому внутренних дел Феликсу Дзержинскому арестованная Евгения Ратнер, чей трехлетний сын Шура находился в Бутырской тюрьме.
Рожали тут же: в тюрьмах, на этапе, в зонах.
( Read more...Collapse )